Память и образы, простота и сложность. Переделкино
Память и образы, простота и сложность. Переделкино
По сравнению с Новодевичьим в Москве, а также другими историческими кладбищами обеих столиц, кладбище в Переделкино — небольшое, сельское. Но судьба его особая.
Вы знаете мой интерес к мемориальной пластике и искусству надгробий. Мне интересно оно как мостик между живыми и мёртвыми, эстетика памяти, образы, цельно передающие разнообразную жизнь ушедших для тех, кто приходит их вспоминать.
И если о Новодевичьем или Ваганьковском кладбище можно говорить как о мемориальном музее скульптуры под открытым небом, то большинство наших кладбищ просты и стандартны, мало эстетичны, хотя там и погребены такие разные, но простые люди.
Большая часть кладбища Переделкино тоже такая — местные жители, обычные могилы, хотя иногда среди них встречаются удивительные образцы.
И особенно это место живописно на закате...
Но я сюда пришёл, как и другие посетители, которых, к счастью, немного, чтобы увидеть и вспомнить русских писателей, чей посёлок и Дом творчества были организованы рядом ещё в тридцатые годы и существуют до сих пор. На государственных и личных дачах здесь жили и творили те, чьи стихи, романы и книги мы знаем до сих пор. А также другие деятели искусства и культуры.
Поэтому такое маленькое деревенское кладбище стало уникальным некрополем нашей культуры.
К сожалению, здесь нет ни плана, ни указателей, а Яндекс Карты показывают не точно, поэтому не спеша нужно находить всё самому.
Могила поэта Арсения Тарковского. Простой каменный монумент с крестом.
Рядом кенотаф — знак без погребения — его сына, режиссёра Андрея Тарковского, умершего раньше отца и похороненного на русском кладбище под Парижем. Здесь отец и сын соединились, снова вместе...
На этой же кладбищенской дорожке соединились в одной скульптуре писатель Владимир Шаров и его отец Александр.
Раскрытая книга на могиле Евгения Евтушенко.
«Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в праздной суете разнообразные не те...»
Уникальная судьба: родиться в Сибири, на станции Зима, умереть в Оклахоме, в США, и вернуться в Переделкино...
Рядом самая знаменитая могила — Бориса Пастернака. Контррельеф его профиля уже почти сливается с белым известняком и его разводами. Создан скульптором Саррой Лебедевой в 1961–1963 годах, сейчас оригинал для сохранности — в Третьяковской галерее, здесь — копия.
Из трёх сосен над могилой одна уже рухнула — и деревья умирают. Осталось две... И вокруг продолжают шуметь листвой наши русские берёзки... «Судьбы сплетенье...»
А рядом памятник, на котором стёрлось уже и имя..
Чуть дальше, у стены, режет глаз мемориал, уже не важно кого (усопший не виноват), где излишество и помпезность вместе с многозначительностью (выгравированы даже стихи Кочеткова) превращают его в кич и поп-культуру. К счастью, такие образцы на этом тихом кладбище редки.
Ещё одно странное явление: стройные ряды стандартных могил, где, кроме имени, написаны только даты жизни и смерти и с какого года — член КПСС. Однообразно погребённые старые большевики — обитатели местного санатория.
Личных биографий нет. Так и полегли в строю.
Простое и строгое захоронение детского (и не только) поэта Корнея Чуковского, его жены Марии Борисовны и дочери — писательницы и правозащитницы Лидии Корнеевны, сохранявшей память об отце.
Три строгие стелы с накладными буквами. Классический семейный некрополь, перед которым хорошо бы присесть...
Плита с барельефом поэтессы и переводчицы с армянского Веры Звягинцевой, из туфа, напоминает хачкар — надгробный памятник, который ставили в старой Армении.
И снова возвращение к древнему мемориальному стилю надгробных камней.
Каменная могила гроссмейстера Ефима Геллера превращена в шахматного коня.
А чёрный дикий колотый гранит Роберта Рождественского накрывает и обнимает белую скромную гранитную плиту его жены Аллы Киреевой. Диалог и любовь через цвет, фактуру и камень.
«...А когда он упал — некрасиво, неправильно,
в атакующем крике вывернув рот,
то на всей земле не хватило мрамора,
чтобы вырубить парня в полный рост»...
На могиле литературоведа Юрия Карякина — дикий, изломанной формы, природный валун.
Знаменитая фраза Карякина: «Россия, одумайся! Ты одурела!», сказанная в 1993 году и подвергшаяся тогда яростному осуждению, ныне стала пророческой.
И три главные для меня скульптуры на этом кладбище, соединившие незаурядные личности, великих скульпторов и их гениальные образы.
Могилу известного журналиста Юрия Щекочихина, умершего (вероятно, отравлен) во время своей расследовательской деятельности в 2003 году, я обнаружил случайно. И когда стал внимательно её изучать, а также открывать смыслы, заложенные в ней его другом, грузинским скульптором Нугзаром Мгалоблишвили, понял, что передо мной — значительное произведение не только памяти, но и искусства.
Рядом — виноградная лоза, символизирующая долгую жизнь. Грузинский виноград в первый же год привился на подмосковной почве.
Сам памятник — одновременно и человек в шапке-ушанке с раскинутыми руками, и крест — собран из грубых каменных глыб. А имя наверху, набранное красными типографскими буквами, — почти газетная строка, поставленная над этой трагической и нелепой фигурой.
И важно: эти красные буквы сделаны из кусков красного гранита от имени «СТАЛИН», демонтированного с Мавзолея! Из похожего материала сделаны прямоугольный кирпич и треугольник, прилепившиеся к фигуре.
Не буду упрощать символику примитивным разбором. Но уже это увиденное и узнанное удивляет и потрясает концентрацией смыслов и ассоциаций, заключённых в образе.
Я пришёл на кладбище Переделкино не только ради умерших писателей и значимых для меня личностей, но и для новой встречи с произведениями Вадима Сидура.
При жизни работы Вадима Сидура, заклеймённого советской властью «формалистом», оставались в его мастерской, несмотря на мировую славу, так и не превратившись в памятники на наших улицах. Зато они украшают пространство городов Германии. И только после его смерти его работы были поставлены в Царском Селе и в московском сквере.
У гонимого и запрещённого властью творца одной из немногих возможностей выйти за пределы мастерской в своём творчестве было именно мемориальное искусство на кладбище. На Новодевичьем стоят два сделанных им скульптурных надгробия — академикам Варге и Тамму.
И здесь, на маленьком кладбище, тоже две его уникальные работы.
Надгробие писателю Илье Звереву, другу скульптора, для книги которого он делал иллюстрации, рано умершему: женская фигура, склонившаяся над могилой. Голова опущена, тело собрано в одну сложную геометрическую форму — иероглиф или глаголица, с отверстием в центре. "Плакальщица, застывшая в вечном рыдании".
Во многих работах мастера — отверстие, через которое виден иной мир, пустота и рана внутри.
Форма, чувства и смыслы перекликаются с другими работами скульптора: «Погибшим от насилия», «Формула скорби»...
Надгробный памятник родителям Вадима Сидура и ему самому.
Также ассоциативно связан с его работой «Памятник оставшимся без погребения», установленной уже после смерти мастера у мемориала погибшим в Афганской войне в сквере московского Перово.
Если там три фигуры с крестами в груди, то в этом надгробном памятнике, поставленном раньше на деревенском кладбище, — одна, со склонённой головой, включающая в себя эти образы и смыслы, фигура.
Просто и скромно. Одиноко. Среди деревьев, могил, надгробий, под лучами осеннего солнца, в тишине.
Деревенское кладбище в Переделкине оказалось удивительным местом сохранения памяти о тех, кто творил и создавал культуру, на которой мы были воспитаны. И это совершено как через простые могилы, камни, плиты и кресты обычного кладбища, так и через сложнейшие формы и скульптуры высокого искусства.
Это музей среди русской природы, на берегу реки Сетунь, рядом с дачами и Домом творчества тех, кто жили и упокоены здесь. Место, где нужно быть и куда стоит возвращаться в разные периоды жизни